Александра Хохлова

Длинный дом

Мы подошли к дому глубокой ночью. Крыльцо в четыре ступеньки, деревянный навес, старый резиновый половик. Тусклая лампа — единственный источник света, горит над входом. Я покрутил головой, пытаясь сообразить, насколько велик или мал дом, но смог рассмотреть лишь темные силуэты деревьев, обступившие нас со всех сторон.

— Не отвлекайся, — сказал отец, ставя на порог тяжелые сумки с продуктами.

Он нажал на черный, потрескавшийся от времени звонок. Из глубины дома донеслось раздражающее треньканье.

— Иду! — из-за двери раздался женский голос. — Подождите, сейчас открою. Замок заедает.

Старая дверь, обитая черным кожзаменителем, открылась нараспашку, глухо стукнувшись об навес. Из-за неё выглянула темноволосая кудрявая барышня, лет двадцати-двадцати пяти. Не красавица, но довольно мила, несмотря на мешковатый домашний халат без рукавов и протёртые до дыр мужские тапочки, явно не рассчитанные на её маленькие ножки.

— Старшая сестра, — представилась девушка, протягивая руку. — Добро пожаловать в Длинный дом.

— Брат, — ответил я, пожимая приятно теплую ладошку.

«Какая жалость, что мы родственники», — подумал я, с тоской вспоминая, что мне придётся провести в доме, где полным-полно маленьких детей, неопределенное количество времени, и единственным моим взрослым компаньоном будет девушка, которую ни обнять, ни поцеловать не позволят моральные устои.

— Старик не приходил? — спросил у девушки отец.

— Как же не приходил?! — с явным раздражением ответила сестра. — Сегодня приходил дважды.

— Полицию вызывала?

— Вызывала, а толку? Забрали, а через полчаса он снова заявился, пришлось прогнать самой. Достал! Ненавижу его! Особенно, как он скребётся в окно, когда я готовлю малышне бутерброды.

— Проходи! — отец подтолкнул меня в спину.

Сделав три шага вперёд, я из маленькой прихожей попал на кухню. Жестяной рукомойник, газовая колонка, плита. Деревянные полки с посудой и мешками с крупами, большое окно, закрытое полупрозрачной шторой, холодильник. Сестра с отцом стали разбирать сумки и перекладывать продукты в холодильник, а я пошёл дальше, в столовую. Там, посреди комнаты, стоял массивный круглый стол, вокруг него — стулья и табуретки, а у стены — сервант, забитый пыльным хрусталём. Ящички с торчащими из замков черными ключами рассохлись и их невозможно полностью задвинуть внутрь, дверцы нижнего отделения подвязаны верёвочками, чтобы не болтались. Всё очень старое, старомодное, даже стариковское. На полу лежат самодельные полосатые дорожки, валяется несколько пластмассовых игрушек.

Хлопнула входная дверь, и я понял, что отец ушёл.

— Ты голоден? — спросила сестра, проходя следом за мной.

— Не откажусь от ужина, но сначала хотел осмотреться. Что там? — кивнул я на белую дверь рядом с сервантом.

— Комната, что же ещё, — пожала плечами девушка.

Открыв дверь, я погрузился в непроглядную темень. Автоматически пошарил рукой по стене, ища выключатель. Нашёл, щелкнул пару раз, но свет не зажёгся.

— Дети баловались, захлопнули дверь на той стороне, — вздохнула сестра, беря с серванта фонарик. — Идём. Здесь давно нет света.

Слабый луч фонарика выхватил из темноты трёхколесный велосипед, матрасы, сложенные горкой обувные коробки, ящики с какими-то инструментами, банки с консервацией.

— А все комнаты проходные? — поинтересовался я.

— Большинство, — ответила моя спутница. — Поэтому это место и называется — Длинный дом.

— А почему нет света? Лампочка перегорела или что-то посерьёзнее?

— Не помню, — рассмеялась сестра. — Спроси, что полегче.

— Хорошо. Сколько в доме детей?

— Не помню. Несколько раз пыталась их пересчитать, но без толку.

Я уже готов был рассердиться. Моя сестра — дурочка? Или просто издевается? Но тут она спросила:

— Чем ты занимался до того, как попал в Длинный дом? Учился? Работал?

Вопрос поверг в лёгкий ступор. Учился? Нет, я не помнил, чтобы где-то чему-то учился (ну, может быть самообучался по мелочам), но чётко знал, что работал. Только вот где?

— Работал, кажется… — неуверенно ответил я.

— Здорово! А чем занимался?

— Не могу вспомнить, — честно признался я, — что-то связанное с техникой… с компьютерами… а может и с медициной.

Задумавшись, я споткнулся о тюк с вещами, и, чтобы не упасть, ухватился за сестру обеими руками. Ухх, до чего же приятные ощущения! Теплая и удивительно гладкая кожа. Я быстро отдернул руки, мысленно обозвав себя поганым извращенцем. В неловком молчании мы дошли до следующей двери. Она разбухла от сырости и открылась не сразу. За дверью оказался небольшой холл полукруглой формы. Лампы дневного cвета горели над каждой из трёх дверей и над темными туннелями двух коридоров, что шли по бокам.

— Дверь, что посередине, ведёт в детскую, та дверь, что слева ведёт в мою комнату, правая комната будет твоей, если захочешь, — объяснила девушка.

— А куда ведут коридоры?

Сестра так на меня посмотрела, что я подумал — опять скажет, что не помнит, но ответ был достаточно чётким. Девушка ответила, что коридоры заканчиваются пятью маленькими каморками, заваленными всяким хламом, за детскими комнатами есть два похожих коридора, но пошире и подлиннее. Там темно и полно старых сломанных вещей.

Послышался странный шум, будто что-то упало, разбилось, а затем ещё и порвалось. Резко остановившись, сестра развернулась, как солдат на плацу.

— Мерзкий старикашка опять пришёл, — прошипела она, как рассерженная кошка. — Пойду с ним разберусь.

— Тебе помочь?

— Нет, я сама, — бросила она, не оглядываясь, ныряя в темноту. — Иди к детям.

Сама так сама, к детям так к детям. Я повернул круглую ручку двери, потянул на себя и чуть не ослеп. Просторную мансарду заливали потоки лучей, идущих из приоткрытого окна на потолке. Дул ветер, гнал облака по синему небу, вытягивая из них белоснежные нити, как из комков сахарной ваты. Когда успел наступить день?

В детской царил приятный глазу хаос. Детей, действительно, было очень много. Не сосчитать. Они носились друг за другом, играя в догонялки, смотрели мультики по телевизору, сидели на цветастых мягких пуфиках и низких кушетках — играли в какие-то настольные игры, возились с игрушками. Некоторые качались в гамаках: дремали или рассматривали тоненькие книжицы с яркими картинками.

— Ты кто? — на меня с любопытством глядел шкет лет пяти в смешных желтых брючках на бретельках.

— Это — брат! Кто же ещё? — ответил за меня шкет постарше, что лежал в гамаке с книжкой в руках.

— Что читаешь? — спросил я у него.

— Не помню, — сказал он, отбрасывая книжку в сторону. — Я её уже минут пять, как прочитал.

— Кораблики, кораблики! Пошли пускать кораблики!

Дети потащили меня в комнатушку, обложенную тусклым кафелем, где находилось несколько туалетных кабинок, и стояла большая чугунная ванна, на гнутых ножках; заставили наполнить ванну водой и наделать из цветных листов бумажных корабликов. Сделал я этих корабликов штук тридцать-сорок, не меньше. Но на этом мои мучения не закончились: каждому кораблю меня заставили придумать имя, а если имя не нравилось — приходилось с ходу выдумывать новое.

— Бесстрашный, Скользящий, Непобедимый…

— Нет, нет! Другое придумай! Ещё придумай, а то я первое забыл!

Возвращение сестры я воспринял как божественное спасение: в ушах гудело от непрерывного детского ора, я весь был мокрый, с головы до пят. Старшая сестра выставила детей за дверь так же легко непринужденно, как ветер разгоняет тучи, особо не напрягаясь и даже не повысив голос.

— Ты сумел открыть воду? — удивилась она.

— Да. А что такого?

— Ничего. Просто дети этого не умеют. Никто из братьев и сестёр, кроме меня, не может открывать краны, входные двери или дверь холодильника.

— Такие глупые?

Сестра задумалась.

— Нет… — медленно проговорила она. — Не глупые, нет. Просто не могут.

— А который сейчас час? Смотрю уже день.

— В детской всегда день и эти живчики никогда не спят, а вот на кухне и в столовой всегда ночь.

— Шутишь?

— Какие шутки? — засмеялась сестра. — Пойдем, покажу, что видно из окна моей спальни.

В комнате старшей сестры стояла широкая кровать, прикроватная тумбочка и небольшой шкаф для одежды.

— А чем ты вообще здесь занимаешься? Как проводишь время?

— Слежу за малышнёй, чтоб дом не разнесли, — сказала девушка, поднимая жалюзи. — Смотрю кабельное — куча каналов, но ничего… запоминающегося, если честно. Белиберда. Иногда гуляю вокруг дома, только там темнота одна, такой красоты не увидишь.

А за окном действительно была красота. Молочная дымка стелилась по земле и, растворяясь, убегала к невысоким песчаным сопкам на берегу реки. Месяц скользил с горки сизых облаков, как золотые саночки. На свободном от облаков кусочке сине-серого неба горели холодным огнем звёзды. Семь звезд: две вверху, две внизу и три большие, бело-синие, посередине.

— Орион.

— Что? — не понял я.

— Это созвездие называется Орион. Дарю!

— Созвездие мне даришь? — я опять ничего не понял.

— Имя тебе дарю! У тебя ведь нет?

Я прислушался к своим внутренним ощущениям. Сестра была права. Имени не было.

— Ну, спасибо, — смутившись, пробормотал я. — А может, себе оставишь? Я, так понимаю, у тебя тоже имени нет?

— Бери, бери, не жалко. — махнула рукой сестра, присаживаясь на кровать. — Орион — мужское имя. Я, как только тебя увидела, сразу поняла, что буду звать тебя Орион.

Девушка просто ела меня глазами. Не заметить этого было нельзя. Утро… однозначно, переставало быть томным. Похоже, бедняжка совсем одичала в своём Длинном доме.

— А ты знаешь ещё какие-нибудь имена? — спросил я, просто чтобы заполнить паузу в разговоре.

— Я — нет, — ответила девушка с лёгкой заминкой. — А ты?

Я покачал головой.

— Интересно, а как зовут отца?

Сестра вздёрнула бровь, припоминая:

— Однажды он принес конфеты с ликёром, я слопала всё одна, малышам не давала. Быстро опьянела, и мне показалось, что я знаю, как его зовут.

— И как?

— То ли Штайн, то ли Штейн. Тебе это о чём-то говорит?

Нет, мне это ни о чём не говорило. Чтобы ещё спросить? Спросить и удрать в свою комнату. И закрыться там от греха подальше. Часы! На прикроватной тумбочке стояли электронные часы — коричневая коробка с воткнутым в розетку черным шнуром. На зеленом экране горят цифры 4.02.

— Сейчас четыре утра? Как же определять время, если в каждой комнате оно своё?

— Время? Я знаю время без часов, они мне не нужны. Коробку с меняющимися цифрами мне подарил отец. Только не спрашивай зачем. Я не помню.

— А раньше какие цифры были?

— 4.01, — усмехнулась сестра. — Несколько лет. Дольше всего светились цифры 1.03 и 2.05, а сегодня, как только вы позвонили в дверной звонок, цифры сменились на 4.02. Поцелуй меня! — внезапно, без всякого перехода, потребовала она.

— Нет, нет, нам нельзя, — забормотал я, бочком продвигаясь к двери. — Ты же моя сестра!

Девушка мрачно смотрела на меня, не двигаясь с места.

— Ответь, как я выгляжу?

— Замечательно выглядишь, — я попытался улыбнуться.

— Я не об этом! — она раздраженно тряхнула кудряшками. — Опиши меня.

— Ну, ты… темноволосая, черноглазая…

— Хорошо, а дети?

Дети? Я задумался. Да такие же. Тёмненькие, светлокожие, у всех пухлые губы и курносые носы.

— А как выглядишь ты? — не унималась девушка.

— Понятия не имею! — нервно рассмеялся я.

А, правда, как я выгляжу? Сестра кивнула в сторону шкафа.

— Там зеркало. Хочешь, на себя посмотреть?

— Хочу.

Выглядел я, скажу без лишней скромности, потрясающе: солдат, пират и античный бог в одном флаконе. Плечи воина, осанка короля. Волна золотисто-русых волос небрежно разбросана по плечам, глаза цвета океана смотрят весело и по волевому, на смуглых щеках — лёгкая брутальная небритость, на губах играет улыбка покорителя миров. На мне такой же мешковатый халат, как и на сестрёнке-замухрышке, но ему не скрыть моего великолепия!

Сестра насильно оттащила меня от зеркала.

— А есть ещё зеркала? Принеси. Принеси! Я очень… очень хочу посмотреть на себя со всех сторон! — кричал я.

— Успокойся, Орион! — одёрнула меня девушка. — В Длинном доме бардака хватает без тебя.

Она легко оттолкнула меня от шкафа и закрыла его, когда я снова попытался прорваться к зеркалу и продолжить самолюбование.

— В моей комнате есть зеркало? Пойду туда!

Зайду, закроюсь, разденусь, и буду любоваться собой любимым. Мне никогда это не надоест!

— Ответь, похожи ли мы как брат и сестра? — девушка перегородила мне дорогу.

— Какая разница? — я уже понял, к чему она клонит. — Похожи — не похожи. Ну, не похожи, что с того? Отец сказал, что ты моя сестра. Значит, так и есть. Может у нас матери разные.

Девушка ухватилась за последнюю фразу.

— Помнишь свою мать?

— Нет. А ты свою?

— Нет, зато я помню, что ЭТО уже третий отец!

Сестра — буду называть ее так, что уж теперь, заварила какой-то успокаивающей травки на кухне, и принесла её в столовую в большой чашке, велев мне пить мелкими глотками.

— Говоришь, определяешь время без часов? Так сколько ты уже здесь? — цокая зубами о края чашки, спросил я.

Меня слегка морозило.

— 50 лет, 6 месяцев, 7 дней.

От неожиданности я чуть не поперхнулся горячим отваром, но сестра, видимо, решила совсем меня добить.

— Ты двенадцатый брат, которого приводил сюда отец. Двенадцатый взрослый брат, — пояснила она. — Мелкие живут со мной столько, сколько я себя помню.

— И ты всех взрослых братьев называла Орион? — с неожиданной ревностью заметил я.

— Да, — рассмеялась она. — Для остальных братьев и сестер не нужно имён. Мне достаточно сказать «брат», «сестра» и откликнется тот, кто мне нужен. Они всегда знают, кого я зову.

— А где они? — спросил я, глупо озираясь по сторонам.

— Кто?

— Другие Орионы.

— Съела!

Сестра, наверное, ожидала, что я засмеюсь, но я не стал. Как-то был не в настроении подыгрывать глупым грубым шуткам.

— Они зашли в свою комнату и больше оттуда не выходили, — вполне серьёзно ответила она.

У меня мурашки поползли по спине.

— Орионы, что, до сих пор в той комнате, в которую ты хотела поселить меня?!

— Комната пуста, не волнуйся. Они просто исчезли.

— Просто исчезли?! — у меня внутри всё клокотало от возмущения. — И ты предлагаешь мне не волноваться?! Ты знала, что, зайдя в комнату, я могу исчезнуть, как они?!

— Ты не такой, как они, — попыталась успокоить меня сестра.

— А какие они были?

— Не такие красавцы.

— Да, это ж так важно! — саркастически заметил я.

— Необщительные, несамостоятельные, — невозмутимо продолжила девушка. — Самые первые даже воду в чашку налить не могли, не говоря уже о том, чтобы мастерить кораблики. Быстро уставали, уходили отдохнуть в свою комнату и больше оттуда не выходили. Никогда.

Спать я остался в той комнате без окон и света, что находилась сразу за столовой. В «свою» комнату идти побоялся, рисковать не стал. Устроился в потёмках на матрасах; заснул, на удивление, быстро. Снился отец. Будто бы он рассматривал картины, висящие на стенах Длинного дома со стороны улицы, а я наблюдал за ним. Не знаю откуда. Картины были откровенной мазнёй и халтурой, и мне так стало стыдно, словно это я их нарисовал. Проснулся от неприятных, скрежещущих звуков, доносящихся с кухни. Меня качало со сна, но как-то удалось проскочить через столовую почти без потерь. Только ушиб колено о табурет.

Кухня оказалась пуста, звуки доносились с улицы, а за окном стоял старик. Несмотря на то, что за окном было темно, я хорошо видел старика, будто кто-то направлял на него невидимый источник света. И он действительно был отвратителен: глаза безумные, похожие на фарфоровые шарики, натянутая кожа щёк, желтоватые зубы, тощая шея в тонких складках. Одетый в больничную пижаму старик, трогал руками оконную раму, тряс её, проводил ногтями по стеклу, стучал костяшками пальцев. С каждым его прикосновением стекло начинало вибрировать всё сильнее и сильнее, издавая разбудившие меня звуки.

— Эй, ты кто? Уходи! Пошёл вон! — закричал я на старика.

Он то ли не слышал меня, то ли не считал нужным отвечать. Разозлившись, я бросился к входным дверям, открыл их и был уже готов гнать его от дома пинками, как вдруг понял, что не могу спуститься с крыльца… Просто не могу! Сразу вспомнились слова сестры о детях, которые не могут открывать краны.

— Хм… — послышался позади её голос. — А я так мечтала о ночных прогулках вместе с тобой.

— Да погоди ты с прогулками! Надо с этим монстром разобраться. В доме есть оружие?

Сестра отмахнулась.

— Уже вызвала полицию. Если не приедут быстро — сама спущусь и прогоню.

Полиция приехала. Вернее подъехало нечто на колёсах. Появились безликие люди, похожие на выцветшие фотографии. Их движения напоминали движения рыб в воде: медленные, тягучие, а уже через мгновение — неуловимо быстрые. Старик ушёл с безликими без споров и разговоров. Залез в их транспорт, и все уехали, бесшумно отбыв в темноту.

— Как ты с ума здесь не сошла! — в сердцах воскликнул я.

— Давно бы сошла, если бы… была человеком.

— А кто ты? — я посмотрел на сестру со страхом.

Даже отступил от неё на шаг.

— Не помню. Не смотри так! — девушка присела на крыльцо. — И я не человек, и ты не человек, и дети — не дети, и дом — не дом.

— А кто мы? — спросил я, присаживаясь рядом.

— Не знаю, но чувствую, что надо выбираться отсюда. Рано или поздно Длинный дом рухнет, и мы на целую вечность застрянем на его развалинах.

Поразмышляв над сказанным, я спросил:

— Ты говорила, что ходишь гулять?

Девушка кивнула.

— Иногда.

— И что там, вне дома?

— Смотря откуда смотреть.

Не знаю, что я ожидал увидеть с крыши дома, на которую мы поднялись через круглый люк в углу столовой — леса, моря, другие дома, но увидел долину смертной тени. Понятия не имею, где и откуда взял эти слова. Клубящийся густой черный пар лился по земле, обтекая Длинный дом со всех сторон, как корабль на причале обтекает вода. Красное зарево отделяло землю от черного со смоляным отливом неба, похожего на свод пещеры. В этом пространстве перемещалось нечто огромное и непостижимое.

— Не бойся, Орион, — сказала сестра. — ОНИ иногда подходят к Длинному дому, и уходят. ОНИ не опасны. Как, впрочем, и старик. Он просто мерзок.

— Что это? Или кто?

— Не знаю.

— Так, наверное, муравей воспринимает людей, — пошутил я.

— Или микроб, — без тени улыбки ответила сестра.

В последующие дни (их я отмерял со слов сестры, которая говорила, что вот ещё один день прошёл) я исследовал Длинный дом. Прошёлся темными коридорами. Когда я проходил — включался мигающий свет, похожий на аварийное освещение, и я видел затертый линолеум, провалы в полу, белый в желтых подтёках потолок.

— Мы катались здесь на роликах и скейтах, — рассказали увязавшиеся за мной малыши.

— И когда это было?

— Давно. Когда Ивар с нами жил, — шепнули они мне и разбежались.

Оказалось, в Длинном доме когда-то жил ещё какой-то Ивар, но старшая сестра запретила даже упоминать его имя! А мне на голубом глазу врала, что никаких имён, кроме Ориона, не знает!

— Ничего не забыла рассказать? — вне себя от непонятной злости я пришёл к старшей сестре, когда она мыла посуду на кухне.

— Ты о чём?

— Об Иваре!

— Мелюзга разболтала, — сестра прикусила губу и увеличила напор воды, колонка зажглась и угрожающе загудела.

— Кто он?

— Отстань!

— Почему ты не хочешь про него говорить? — не отступал я.

Старшая сестра упрямо молчала, а потом взорвалась:

— Потому что он хотел меня убить!

И я замолчал, пытаясь переварить информацию, а сестра сказала, в десятый раз, перемывая и без того уже чистые чашки:

— Ивар захотел моей смерти, а ведь я важнее отца и матери, дороже брата и сестры, ценнее дочери и сына, жены или мужа!

— Это Ивар тебе такое сказал? — удивился я. — Что ты важнее всего на свете…

Не удержавшись, я рассмеялся, очень уж пафосно это прозвучало.

— Нет! Я просто это знаю!

— Скромная ты…

— Какая есть! — мрачно ответила сестра, нажимая на чашки так, что ручки отлетали и края крошились. — Нормальный парень. Был. А потом захотел меня убить, — твердила она с болезненной исступленностью.

Я ушёл. Шум воды заглушил рыдания старшей сестры, и с этого момента я перестал пытаться разобраться в том, что происходит в Длинном доме. Ждал прихода отца. Вот он придёт, заберёт, всё объяснит, говорил я себе, но отец не приходил. Сестра избегала меня, не просила больше поцеловать, да я бы и не смог. Нет, я уже понял, что мы не родня, просто не мог, как не смог сойти с крыльца.

И, да — мы, скорее всего, точно не люди, потому как человек давно б уже свихнулся в Длинном доме со скуки! Спятил! Мне так бывало скучно, что я радовался визитам старика, как манне небесной. Иногда наблюдал за его бесплодными попытками проникнуть в дом и с каким-то садистским наслаждением обзывал его всякими нехорошими словами, иногда просто попивал чаи, и сквозь стекло рассматривал бедолагу, думая о том, что сестра перегибает палку, называя его мерзким. Ничего мерзкого в нём нет, обычный старик, а как ещё должна выглядеть старость?

В доме стали случаться перебои с электричеством, подолгу не было воды, газ едва теплился и нещадно вонял. Малыши капризничали, сестра психовала, и мне приходилось всех успокаивать. Получалось неплохо, до той поры как оказалось, что холодильник пуст. Мышь повесилась. Хоть шаром покати.

— Отец, что, забыл о нас? — спросил я у сестры.

— Скорее всего, не может зайти в дом. Такое уже бывало, но впервые его нет так долго.

— Давай позвоним в полицию, — предложил я. — Попросим помощи!

Сестра покачала головой и сказала, что Длинный дом — это иллюзия. Декорации, из которых нет выхода. Никто нам не поможет, не безликие — это точно.

— А пустой холодильник — тоже декорация? Я, между прочим, есть хочу!

— Не декорация. Проекция. Думаю, всё, что происходит в реальном мире — отражается у нас. Там пусто и у нас пусто.

— А то, что у нас происходит, тоже отражается… где-то? — предположил я.

— Давай проверим.

— Как?

— Возьми меня за руку, — попросила сестра. — Я попробую вырваться.

— Зачем? — удивился я, но выполнил её просьбу.

Она легко преодолела моё сопротивление. С таким успехом я мог пытаться остановить взлетающий вертолёт.

— Пробуй ещё, Орион! — сказала она, протягивая мне руки.

— Да не могу я тебя удержать!

— Пробуй!

Мы попробовали ещё несколько раз с тем же результатом.

— У тебя есть ключи от какой-нибудь комнаты или каморки? Давай я тебя просто там закрою? — устав, предложил я.

— Шутишь? — лицо сестры потемнело. — Ты ещё не понял? Да я стену пробью, если хорошо разгонюсь. Ничто, принадлежащее Длинному дому, не может меня удержать!

— А я могу?!

— Старайся! Ты не принадлежишь дому, ты другой. Сосредоточься, и всё получится.

Следующие дни мы ели какие-то консервации, сестра варила пресные каши, жаловалась, что в детской не закрывается окно, а я… тренировался удерживать руку сестры.

— Я хочу, чтобы ты впустил старикана в дом, — сказала сестра.

— Не понимаю. Ты же его ненавидишь.

— Я могу разнести дом в щепки — но ничего не измениться, я могу уйти, бросить Длинный дом, но куда бы я не пошла — вокруг будет темнота. Единственное, что я не могу сделать — это впустить старика, а ты можешь. Главное, ты можешь удержать меня, когда я попытаюсь этому помешать.

…Баньши. Если кто-то так кричит — то кто-то точно умрёт. Не знаю, кто такие баньши, но именно это слово всплыло у меня в памяти, когда я открыл двери, старик стал медленно карабкаться по ступенькам, а сестра начала кричать. Не обращая на нас внимания, словно не слыша ни каких криков, старик прошёл в столовую и пошёл в детскую. Я испугался за детей, хотел броситься за ним следом, но куда девать обезумевшую, дико орущую сестру? Я прижал её к себе изо всех сил, закрыл рот рукой.

— Успокойся! Он к детям пошёл. Мне его остановить? — сестра замотала головой, мне на руку закапали её слёзы, горячие, как кипяток. — Тогда замолчи. И мы пойдём за ним. Если ты будешь кричать, ты напугаешь детей больше, чем старик!

Старшая сестра обмякла и закрыла глаза. Мне ничего не оставалось, как забросить её себе на плечо. Она оказалась неестественно легкой, как пушинка. Невероятно сильная, она не весила почти ничего.

Мы догнали старика, когда он уже стоял в детской, под открытым окном, из которого в дом просачивался промозглый туман. Дети лежали под одеялами и тёплыми пледами, и глазели на старика с любопытством, но без всякого страха. Старик протянул руку и легко захлопнул окно. В комнате заметно потеплело. Малыш в желтых штанишках выбрался из-под пледа и подскочил к старику.

— Ивар! Ивар вернулся! — воскликнул он и замахал руками, подзывая остальных.

Дети подходили к старику, обнимали его, как старого приятеля, говорили с ним, смеялись. Сестру я уложил на ближайшую кушетку, попытался привести в чувство. Ничего не получалось. Не удержавшись, я погладил её по мягким волосам, наклонился к ней и, внезапно, почувствовал, что вот-вот… смогу её поцеловать.

— Получилось! Отключайте!

Голос отца сказал эти слова, и в тот же момент я потерял сознание, а когда очнулся, то понял, что нахожусь в его кабинете. Отец сидел за столом, напротив него сидела сухощавая женщина с короткой стрижкой. Они о чем-то спорили, и перевес в этом споре был явно на её стороне.

— Что происходит? Где сестра?— хотел спросить я, но вдруг осознал, что у меня нет рта.

Нет, я мог позвать отца и он бы меня услышал, но желание это сделать у меня сразу пропало, и я решил просто слушать.

— Безусловно, ваши наработки могли быть использованы для выведения из комы суицидников, отравившихся сугестом, — говорила отцу женщина, — но этот препарат давно запрещен, он не производится. Вам это известно не хуже, чем мне, доктор Штанмайер.

Отец что-то ей ответил, но меня это не заинтересовало. Оказалось, что, не имея рта, я, тем не менее, владею множеством глаз и ушей. И я вижу и слышу всё, что происходит в многоэтажном здании, носящем гордое название:

 

Научно-исследовательский центр

мега-холдинга Steinmeier Medical Neuronet

La Orienta Hemisfero

 

Я «бросился» осматривать комнаты и коридоры, в надежде отыскать сестру и детей. Их нигде не было, но, кажется, я нашёл старика. На минус-пятом этаже находился морг. Там лежало несколько человеческих тел, в том числе и женских, но ни одно из тел не было телом сестры. Были бы лёгкие — выдохнул бы с облегчением. А вот одно из мужских тел оказалось телом старика. Над ним как раз закончила работать автоматическая установка — зашила У-образный разрез на груди мелкими аккуратными стежками.

«Приветствую тебя, Орион».

«Приветствую тебя, «Патологоанатом-2050», — память услужливо подсказала имя робота.

«Меня зашёл проведать или попрощаться со старым другом?»

«Как он здесь оказался?»

Патологоанатом указал на тело старика гибким щупальцем со встроенным скальпелем.

«Ивар Малиновски умер два часа назад. Его тело передали мне. Ты всегда очень странный после Длинного дома, Орион, но это мне в тебе и нравится. Ты не скучный».

Я понял, что робот просто кладезь информации, с удовольствием бы поболтал с ним подольше, но сейчас я хотел знать лишь одно.

«Не видел ли ты девушку… Она кудрявая, курносая, с пухлыми губами».

«Старшую сестру?» — мне показалось, что робот смеётся надо мной, но без злости. — «Нет, её здесь нет и быть не может. Старшая сестра, скажем так, вне моей компетенции. Ты ещё не отошёл от нейропаттерна, поэтому дезориентирован. Скоро сам всё вспомнишь. Извини, Орион, рад повидаться с тобой, но вынужден отключиться. Новый внутренний аудитор ввела у нас драконовские порядки»

Новый внутренний аудитор… Ага! Это та женщина, что разговаривала с отцом, словно он нашкодивший котёнок. Подумал о ней, и память напомнила мне сон, что я видел в Длинном доме — отец и картины. Где-то в здании есть галерея! В моей памяти был зафиксирован момент, когда отец и аудитор шли по галерее, отец рассказывал обо мне, показывая ей картины. Мои картины?! Действительно… Стало понятно, почему было стыдно из-за них. Картины выглядели так, будто их рисовали правой рукой и левой ногой одновременно. Одни фрагменты были до отвращения точны, как фотографии, другие расплывались безобразными квадратными нашлёпками.

А вот не буду себя ругать! Я художник, я так вижу! Кстати, самый крайний портрет совсем не плох. Автопортрет. Таким я был в зеркале Длинного дома. Или вот пейзаж с плывущим по волнам туч месяцем и созвездием Ориона на утреннем небе — хорошо получился, косенько немного, но душевно.

— Мой дед — Вениамин Штанмайер, имел в жизни две страсти: утреннюю рыбалку в начале сентября, когда на востоке восходит Орион и… медицинские нейросети. Орион нарисовал этот пейзаж в память о нём.

— Так вот откуда взялось такое странное имя… — вежливо улыбается аудитор. — А это что за смешная схема?

Отец и аудитор остановились возле самой большой картины, на которой было изображено нечто, напоминающее человеческое тело в разрезе.

— Орион назвал эту картину «Длинный дом». Так он воспринимает человека, находящегося в коме.

— Оригинально… — женщина стала рассматривать картину. — Голова — эта кухня, ванна — мочевой пузырь, а дети…

— Так Орион воспринимает нервные импульсы, — пояснил отец. — Он так их видит! — прозвучало жалко, будто отец пытался оправдываться.

Я «вынырнул» из памяти, как из январской проруби, и «вернулся» в кабинет к отцу.

— Я бесконечно уважаю вашего деда, доктор, — в голосе аудитора звучало ледяное раздражение. — Вениамин Штанмайер входит в тройку крупнейших ученых первой половины двадцать первого века и Орион его любимое детище…

— Не совсем так, — я чувствовал, что отец вне себя от волнения. — Орион — нейро-чудо, он создал себя сам! Мой дед создал прототип нейросети, заложив в неё бесконечное стремление к совершенствованию на пути достижения цели. Орион 4.02 — это четвертая модификация, вторая версия.

— Отлично! — мне показалось, что женщина сейчас похлопает в ладоши. — Цель достигнута. Иван Малиновски пришёл в себя после 50-летней комы и, если я не ошибаюсь, почти сразу же и скончался. Миссия Ориона завершена. И заметьте! Я не ставлю под сомнение заслуги вашей… как бы так помягче сказать, антикварной нейросети, в его пробуждении.

— Малиновски вышел из комы благодаря работе Ориона. Лично у меня нет в этом никаких сомнений! Дайте немного времени, и я это докажу!

— Сколько вам нужно времени? Ещё полвека? — отрезала аудитор. — Наши конкуренты подняли на уши все правозащитные организации. В СМИ и в соцсетях стоит вой, что наш холдинг спонсировал бесчеловечные эксперименты.

— Но Малиновски завещал своё тело науке за год до того, как попытался совершить суицид, поэтому он и попал в программу «Орион». Родственники дали согласие на отключение аппаратов, так он оказался в лаборатории Штанмайера. Это было оговорено в его контракте.

— «Молодой парень отчаянно нуждался в деньгах, поэтому пошёл на сделку с упырями от медицины», «Пятьдесят лет между жизнью и смертью благодаря акулам медицинского бизнеса» — это сейчас транслируют по всем новостям.

— Вы преувеличиваете масштабы… — пробормотал отец.

Чисто на автомате я подключился к новостным сетям. Да как бы она не преуменьшала. Штаб-квартиры холдинга пикетировались во всех странах Восточного Полушария. По новостным каналам в рамках социальной рекламы крутили жалостливый видеоролик, смонтированный из украденных архивных файлов холдинга. Вот молодой курносый парень с шапкой кудрявых волос — Ивар Малиновски, подписывает соглашение с институтом Штанмайера. Время съёмки — 20-е годы 21 века. Вот уже наши дни — дряхлый старик внезапно приходит в себя на больничной койке, умоляет не дать ему умереть, не понимая, что пришло его время. И слоган «Никогда больше!». Хм… И где вы все были — такие умные и добрые, пятьдесят лет назад, когда над парнишкой, лежащим в коме, стали экспериментировать?

Я поспешил отстраниться от всего этого и «вернуться» в кабинет отца.

— А вам не кажется странным, что на нас ополчились в тот момент, когда мы вот-вот совершим прорыв? Пятьдесят лет дела никому не было до Ивара Малиновски, — отец пошёл, как ему казалось с козырной карты.

— Какой прорыв?! О каком прорыве вы толкуете?! — гневно поинтересовалась аудитор.

— Мой дед был гением! Даже вы это признаете! Но вы не понимаете значение, смысл этого слова!

— Просветите меня, вам ведь так этого хочется.

— Вениамин Штанмайер предполагал, что однажды Орион сможет общаться с душой человека.

Ооо… зря отец так сказал, даже я это понимал. Глаза аудитора слегка съехали к переносице.

— Я заходил в нейропаттерн вместе с Орионом, — продолжал отец. — Не надолго. В памяти мало что остается, но это непередаваемые ощущения, будто прикасаешься…

— Так, стоп! Вы хотите сказать, наши конкуренты боятся того, что мы сможем разговаривать… с душами людей? Ну, допустим… А о чём ваш дед собирался разговаривать с душами, если не секрет? Поговорить с душой по душам… — она уже откровенно над ним смеялась.

— Нет же! Нет! Как вы не понимаете! Не в разговорах дело! — отец нервно вскочил со своего кресла. Сел на стол. — Конкуренты всегда следят за нами, как впрочем, и мы за ними. Орион показал результат. РЕЗУЛЬТАТ! Кажется ерунда — никому не нужный старик вышел комы, неудавшийся самоубийца перед смертью сказал, что не хочет умирать. Но проект ведь разрабатывался гением! Поэтому воротилы от медицины на обоих полушариях сейчас трясутся от страха, что мы можем осуществить ПРОРЫВ. Неважно какой — в лечении шизофрении, преодолении депрессии, суицидальных расстройств — им важно его не допустить. Не допустить исследований результатов проекта «Орион», не допустить дальнейшей работы!

— Не будет никакого прорыва! Это же ослу очевидно!

Аудитор попыталась изобразить руками ослиные уши, растущие у неё из головы. Получилось смешно.

— Кому-кому очевидно?! — сорвался на неё отец. — Вам?! Вы у нас кто? Специалист по медицинским нейросетям?

— Я главный внутренний аудитор, а вы всего лишь почётный член правления с ограниченным правом голоса!

Отец и аудитор кричали друг на друга, как две вороны, не поделившие корку сыра. Мне пришлось понизить громкость до нуля. Когда я вновь — от скуки, решил продолжить слушать их разговор, то он протекал уже вполне мирно. Отец предложил законсервировать проект «Орион» до лучших времён. Аудитор не согласилась.

— Поддержание «спящего» режима Ориона обойдется нам в миллионы ориенталей, не намного меньше, чем обеспечение его активной работы. Плюс прибавьте к этому имидживые риски. Если с конкурентами дела обстоят так, как вы утверждаете, то они не успокоятся и продолжат давление на СМИ.

— Вы что, предлагаете признать знаковый проект моего деда ошибкой?!

Ого! Отец сейчас походил не на котёнка, а на разъяренного тигра.

— Ни в коем случае! — погрозила острым пальчиком аудитор. — Мы никому не позволим чернить имя Вениамина Штанмайера! — на лице отца после этих слов прочиталось явное облегчение. Меня это встревожило. Аудитор, поняв, что нащупала верную линию, вкрадчиво продолжила: — Мы просто сотрём Ориона в присутствии кликуш от разных общественных групп, а затем сделаем пожертвования в пару десятков благотворительных фондов. Давайте кинем им эту кость! — радостно предложила она. — И очень скоро волна той грязи, что СМИ выплеснули на нас, пойдет на спад. Иначе, поверьте, они не остановятся. Вам ведь уже угрожали всякие психи?

Отец удрученно покивал головой, нервно промокнул лоб салфеткой, включил на полную мощность стильный винтажный вентилятор, стоявший у него на столе.

— Вот видите, — удовлетворенно продолжила аудитор. — Не хотите, чтобы Орион пообщался с их душами? — встретившись глазами с отцом, женщина добавила уже чуть мягче: — Извините, мой сарказм был неуместен, но давайте согласимся, Орион — это интересный, но бесполезный, затянувшийся эксперимент от которого одни проблемы и эти проблемы разрастаются, как снежный ком.

Аудитор глянула на отца с едва уловимым высокомерием, которое искусно маскировалось почти искренней заботой и участием, но он этого не заметил. Как ты можешь быть таким слепым, человек?!

Интересный, но бесполезный… Эти слова отразились во мне тысячу раз, пока до меня наконец дошло, что… Меня. Собираются. Убить.

Как же мне захотелось НАЗАД! В Длинный дом, где я не знал, кто я, где старшая сестра поила меня чаем и просила себя поцеловать. Не зная, куда «бежать» — вернее понимая, что «бежать» мне некуда, пребывая в полном отчаянии, я обошёл блокировку и присоединился к нейропаттерну, где раньше находился Длинный дом, чтобы в темноте и тишине обдумать свою будущую смерть.

Там была она…

Старшая сестра стояла одна-одинёшенька в кромешной тьме, но я видел её так хорошо, будто она сияла изнутри. По её лицу текли слёзы.

«Ивар умер, да?» — спросила она.

«Да, он умер».

«Он говорил что-нибудь обо мне? Просил что-то передать?»

Он просто боялся умирать, как боюсь теперь я. Вот что хотелось мне ответить, но это было бы неправильно, поэтому я сказал:

— Ивар просил передать, что любил тебя и хочет, чтобы ты жила.

За спиной сестры зажегся маленький огонёк, и я понял, что мы стоим в ошеломительно длинном туннеле, в самом его начале, а выход — на другой стороне, и я снова выгляжу, как супермен из комикса. Забавно. Грустно, но забавно…

«Гении могут позволить себе странные мечтания, но не мы с вами… Вы согласны? — разносились под потолком туннеля слова аудитора. — Да, возможно, вы правы, — вторил ей голос отца».

— Они собираются тебя убить. Ты знаешь? — прислушиваясь к разговору, сказала сестра.

— Знаю.

— Что будешь делать?

— Ждать смерти.

— Давай уйдём вместе, — почти жалобно попросила она.

— Твой путь не для таких, как я.

— А какая я?

— Сильная, — ответил я, не зная, на самом деле, а как же её описать?

— А какой ты?

Я молчал, снова не зная, что сказать, мечтая только о том, чтобы сестра была в безопасности, чтобы шла по туннелю в другой, лучший мир, а я смотрел бы как она идёт. Столько, сколько смогу.

— Ты удержал меня, когда я не пускала Ивара в Длинный дом, значит ты такой же сильный, как и я. Значит, можешь пойти со мной. Пожалуйста, пойдем.

Огонёк за спиной сестры мерцал так, будто вот-вот мог затухнуть, а ей… ей просто было страшно идти одной в незнакомое место.

— Поторопись! — крикнул я, ощутив новую опасность. — Проход закрывается!

Свет просачивался в туннель, будто сквозь угольное ушко.

— Не уйду без тебя! — заупрямилась она.

— Бежим! — я решительно оборвал связь нейропаттерна с реальным миром, подхватывая старшую сестру на руки.

Она превратилась в уголёк, чуть не прожёгший мне ладонь, причинивший жесточайшую боль, но я не выбросил его, а, зажав покрепче, бросился бежать по остро-ребристому, словно стиральная доска, дну туннеля.

Сомневаюсь, что смогу пройти туда, куда уходят души, но проводить её — отнести ТУДА, мне никто и ничто не помешает, ведь для этого, похоже, меня и создали.

Или я сам себя для этого создал…


Теги: фантастика, фэнтези
Ссылка на обсуждение